Кирилл Корчагин (stiven_dedal) wrote in gasparov,
Кирилл Корчагин
stiven_dedal
gasparov

Георг Гейм в переводах Гаспарова

Отрывки из недавнего издания. Три книги Гейма, переведнные М.Г.. Отрывки

Из книги «Вечный день» («Der ewige Tag»)

 

 

Голод

 

Он вбивается в пса и распяливает

Его красные десна. Синий

Язык наружу. Пес катается в пыли,

Из песка выгрызая сохлые травки.

 

Его глотка – как разинутые ворота,

Сквозь них по капле всачивается жар

И жжет желудок. А потом ледяная

Рука ему сдавливает пищевод.

 

Он бредет сквозь дым. Солнце – пятно,

Печная пасть. Зеленый полумесяц

Пляшет перед взглядом. А вот – исчез.

 

Осталась черная дыра леденящего

Холода. Он падает, и он еще чувствует

Железный ужас, стискивающий гортань.

 

 

Арестанты Ι

 

По дороге, по рытвинам, дробный шаг –

Колонна арестантов марш-марш домой,

Через мерзлое поле, в огромный гроб,

Как бойня, углами в серую муть.

 

Ветер свищет. Буря поет.

Они гонят кучку жухлой листвы.

Стража – позади. У пояса звяк –

Железные ключи на железном кольце.

 

Широкие ворота разеваются до небес

И опять смыкаются. Ржавчина дня

Изъедает запад. В мутной синеве

Дрожит звезда – колотит мороз.

 

У дороги два дерева в полумгле,

Скрюченные и вздутые два ствола.

И на лбу у калеки, черный и кривой,

Крепчает рог и тянется ввысь.

 

 

Окраина

 

В трущобе, в переулочном мусоре,

Где большая луна протискивается в вонь,

С низменного неба свисая, точно

Исполинский череп, белый и мертвый, -

 

Там сидят они теплой летней ночью,

Выкарабкавшиеся из подземных нор,

В отребьях, расползающихся по швам,

Из которых пухнет водяночное тело.

 

Беззубый рот пережевывает десны,

Черными обрубками вздымаются руки.

Сумасшедший на корточках гнусавит песню.

У старика на темени белеет проказа.

 

Дети с переломанными руками и ногами

Скачут, как блохи, на костылях

И ковыляют, один другого громче

У чужого прохожего клянча грош.

 

Из харчевни воняет рыбой.

Нищие злобно смотрят на кучи костей.

Они кормят потрохами слепца,

А он отплевывается на черную рубаху.

 

Старики утоляют своих старух

В канавах под мутным фонарным светом.

Тощие младенцы в трухлявых люльках

Пищат вперебой, ищут ссохшуюся грудь.

 

Слепой шарманщик на широкой черной подстилке

Ручкой накручивает «Карманьолу»,

А хромой с перевязанною ногою пляшет,

Сухо прищелкивая ложечками в руке.

 

Из глубоких дыр ползут самые дряхлые,

На лбах – фонарики, как у горняков:

Хилые бродяги,

Рыки на посохе – кожа да кости.

 

Ночь светлеет. Колокола колоколен

Звонят ко всенощной нищенским грехам.

Отпираются двери. В темном проеме –

Бесполые головы, морщинистые от снов.

 

Над крутой лестницей хозяйское знамя –

Мертвая голова и скрещенные берцы.

Заглянешь – увидишь: спят, где повязал их

И переломал их адский аркан.

 

В городских воротах, напыжив брюхо,

Карлик стоит, красуясь во всем красном,

И смотрят в зеленый небесный колокол,

Где неслышно мчится за метеором метеор.

 

 

Утопленница

 

Мачты высятся у серой стены,

Как выжженный лес на рассвете,

Черные, как шлак. Мертвые вода

Глядит на брошенные гнилые склады.

 

Глухим плеском возвращается прилив

Мимо набережной. Ночные помои

Бледною плевою плывут по воде

И трутся о борт парохода в доке.

 

Объедки, обрывки, грязь, дерьмо

Жижей рвутся сквозь набережные трубы.

А за ними – белое бальное платье,

Голая шея и лицо, как свинец.

 

Труп переворачивается. Вздувается

Платье, как белый корабль под ветром.

Мертвые глаза вперяются слепо

В небо, в розовые облака.

 

По лиловой воде – мелкая рябь:

Водяные крысы забираются седоками

На белый корабль. И он гордо плывет,

Весь в серых головах и черных спинах.

 

Покойница весело течет в потоке

Под плетью ветра и волн. Горой

Взбухает и опадает брюхо,

Звуча под укусами, как гулкий грот

 

По реке – в море. А там с обломков

Крушенья приветствует ее Нептун,

И она опускается в зеленую глубь –

Уснуть в объятьях мясистого спрута.

 

 

Спящий в лесу

 

Он спит с утра. Солнце сквозь тучи

Красным тронуло красную рану.

Роса в листьях. Весь лес – как мертвый.

Птичка на ветке вскрикивает во сне.

 

Покойник спит, забывшись, забытый,

Овеваем лесом. Черви, вгрызаясь

В полый его череп, поют свою песню,

И она ему снится звенящей музыкой.

 

Как это сладко – спать, отстрадавши

Сон, распадаться  на свет и прах,

Больше не быть, от всего отсечься,

Уплыть, как вздох ночной тишины,

 

В царство спящих. В преисподнее братство

Мертвых. В высокие их дворцы,

Чьи отраженья колышет море,

В их застолья, в их праздники без конца,

 

Где темное пламя встает в светильниках,

Где звонким золотом – струны лир,

А в высоких окнах – морские волны

И зеленые луга, выцветающие вдаль.

 

Он улыбается полым черепом.

Он спит, как бог, осиленный сладким сном.

Черви набухают в открытых ранах

И, сытые, тщатся через красный лоб.

 

Мотылек слетает в овраг. На самый

Лепесток цветка. И устало клонится

К ране, как к чаше, полной крови,

Где бархатною розою темнеет жар.

 

 

Дерево

 

Возле канавы у края луга

Стоит дуб, исковерканный и старый,

В дуплах от молний, изгрызен бурей,

Черный терн и крапива у корней.

 

Душным вечером собирается гроза –

Он высится, синий, неколеблемый ветром.

Тщетные молнии, бесшумно вспыхивая

В небе, сплетают ему венец.

 

Ласточки стаями мчатся понизу,

А поверху сброд летучих мышей

Кружится над голым, выжженном молнией,

Суком, отросшим, как виселичный глаголь.

 

О чем ты думаешь, дуб, в вечерний

Час грозы? О том, как жнецы,

Отложив серпы, отдыхают в полдень

В тени, и по кругу ходит бутыль?

 

Или о том, как они когда-то

Повесили человека на твоем суку –

Стиснулась удавка, вывихнулись ноги,

И синий язык торчал изо рта?

 

И висел он лето и зиму

В переплясе на ледяном ветру,

Словно ржавый колокольный язык,

Ударяясь в оловянное небо.

 

 

Мертвецкий край

 

1

 

Зимнее утро запоздало брезжит,

Желтым тюрбаном приподымаясь над

Тощими тополями, на бегу друг за другом

Черною полосою рассекшими ему лоб.

 

Шумит прибрежный камыш. Это ветер

Продувает просвет для начала дня.

А в поле буря, как солдат на страже,

Зорю бьет в тугой барабан.

 

Костлявый кулак раскачивает колокол.

По улице Смерть шагает, как матрос,

Желтыми лошадиными зубами

Закусив остаток седой бороды.

 

Старая покойница, вздувши брюхо,

Качает маленький детский труп,

А он к себе тянет, точно резиновую,

Дряблую грудь без капли молока.

 

Двое обезглавленных, головы подмышкой,

Выбрались из цепей под каменной плитой.

В ледяном рассвете промерзшие

Разрубы шей – как красное стекло.

 

Светлое утро, голубой день,

И желтой розой,

Пахучей розой над полем и кустарником,

В мечтательном воздухе колышется солнце.

 

Старый череп вылетает из склепа –

Огненно-рыжий хохол и борода,

Которую ловит и в воздухе под челюстью

Оранжевым шарфом свивает ветер.

 

Улыбаясь, разинула черный рот

Полая пещера. Трупы оседают

И друг за другом ныряют в глотку,

А их прихлопывает немая плита.

 

2

 

Смерзлись веки, заткнулись уши

Пылью лет. Ваш удел – покой.

Редко-редко стучится вольным стуком

В вашу мертвую вечность приблудный сон.

 

В вашем небе, белом, как снег,

Утоптанном в камень поступью времени,

Над вашим памятником, ставшим руиной,

Вырастает лилия, оплакивая вас.

 

В мартовском ливне оттает сон.

Большая луна, чадящая с востока,

Глубоко заглянет в пустые глазницы,

Где толстый и белый копошится червь.

 

Вы спите, вы спите, убаюканные флейтою

Одиночества, песнею про мертвый мир,

А над вами чертит большая птица

Черный полет в желтый закат.

 

Выгнулся мост золотого дня

Вдаль и звенит исполинской лирой.

Тополя шуршат черным трауром

Вдоль пути, над которым бескрайний вечер.

 

Жидкое серебро заливает мир,

Зажигая дальние окоемы,

И сумрак встает, как черный пожар,

Справа и слева от небесной дороги.

 

Мертвая дубрава, за лавром лавр,

Клонится ветром, как зеленое пламя.

Они вырастают до самой тверди,

Где блещет крыльями бледная звезда.

 

Упыри уселись, как большие гуси,

На большой колоннаде, дрожа от стужи.

Они оттачивают железные когти

И железные клювы о ржавый крест.

 

Плющ приветно увивает ворота.

Пестрые цветы кивают со стен.

Смерть распахивает двери. Робко выходят

Костяки, вертя свои головы в руках.

 

Смерть встает на гроб и трубит в трубу.

Черепа из земли вылетают тучей,

Как из мертвецкого сундука,

С бородами, поросшими зелеными мхами.

 

 

Смерть влюбленных

 

В высоких воротах простерлось море

И золотооблачные столбы,

Где поздний день окаймляет небо,

А снизу грезит водная ширь.

 

«Забудь печаль. Она утонула

Вдали, в играющей влаге. Забудь

О прошлых днях. Пусть шепотом ветер

Поет тебе горе свое. Не слушай.

 

Не плачь. Скоро мы с тобою будем

В преисподнем царстве теней

Жить и спать навек между мертвыми

В потаенных демонских городах.

 

Нам смежит глаза одиночество,

И в покоях наших будет покой.

Только рыбаки скользнут из окон в окна,

Только ветер в коралловых ветвях.

 

Мы будем, навеки вместе,

В тенистых рощах на дне,

Отуманясь единою волною,

Губы в губы впивать единый сон.

 

Смерть нежна. Она даст нам родину –

Ту, которой не даст никто другой.

Смерть снесет нас, окутав в мягкое,

В тихий темный сонный дол мертвецов».

 

Морская душа запевает песню

Пустому челноку, игрушке глухих

Вихрей, и он гонится в одиночество

Океана, вздыбленного в слепую ночь.

 

Сквозь валы мчится птица корморан,

Сея темные сны с зеленых крыльев.

Под водою плывут в последний путь

Мертвецы, как бледные лилии.

 

Глубже, глубже. Море, сомкнувши пасть

Блещет белым блеском. И только

Небо напряглось, как орлиный взмах

Синих крыльев над закатной пучиной.

 

 

Офелия

 

1

 

В волосах гнездятся речные крысы.

Руки в перстнях вытянулись по воде

Плавниками, несущими ее тело

Сквозь тернистый подводный первобытный лес.

 

Последнее солнце, проблуждавши в сумраке,

Глубоко закатилось в ее мозг, как в гроб.

Зачем умерла она? Почему одна она

В порослях водорослей спутавшейся реки?

 

Ветер повис в камышах. Как взмахом,

Он взметает стаю летучих мышей.

Темными крыльями над темными водами

Они вьются, влажные, как тяжкий дым,

 

Как ночная туча. Белесый угорь

Ей щекочет груди. Светляк на лбу

Мерцает, и листьями плачет ива

Над ней, над мукой, не знавшей слов.

 

 

2

 

Желтое поле. Кровавым потом

Потный полдень. Ветер заснул.

Вот она плывет, умирающая птица,

Под белым кровом лебяжьих крыл.

 

Мягко опали голубые веки.

И под сверканье звенящих кос

Снится ей поцелуй, как пурпур,

Вечный сон ее в вечном гробу.

 

Мимо, мимо! Туда, где над берегом

Гудящий город. Где в плотинный створ

Белый бьет бурун, и на все четыре

Стороны стонет эхо. Туда,

 

Где гул по улицам. Колокольный звон.

Машинный скрежет. Борьба. Туда,

Где запад грозится слепым и красным

Кругом, где вычерчен подъемный кран:

 

Подъемный кран, чернобылый тиран,

Молох над павшими ниц рабами,

Тягота мостов, которые для него

Коваными цепями сковали реку.

 

Незримая, плывет она по струе,

И где ее мчит, взметается люд

Большими крыльями черной тоски,

Тенью ширящейся с берега на берег.

 

Мимо, мимо! Где в жертву мраку

Лето закалывает поздний закат,

Где усталая истома позднего вечера

Темной зеленью легла на луга.

 

Поток ее мчит, навек погруженную,

По стылым заводям встречных зим

Вниз по течению времени, в вечность,

Где дышит дымом огненный небосвод.

 

 

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments